Пинбол был вне закона в Нью-Йорке тридцать четыре года

21 января 1942 года мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла Гуардиа подписал распоряжение, разрешавшее полиции изымать и уничтожать пинбольные автоматы. Дальше была кампания в стилистике сухого закона: рейды по барам, кондитерским и табачным лавкам, тысячи изъятых машин за считаные дни. Мэр и комиссар полиции лично били их кувалдами перед кинохроникой, деревянные ноги отпиливали, металл сдавали на военные нужды. Снимки этих постановочных погромов до сих пор гуляют по сети, обычно без объяснения, что именно там происходит.

Почему автомат считался азартной игрой

Логика запрета была не в морали, а в механике. До 1947 года в пинболе не было флипперов — тех самых лопаток, которыми игрок отбивает шар. Machine с наклонным полем запускала шар пружиной, и дальше человек мог только смотреть, как тот падает по гвоздям. Управления не существовало. Это буквально был автомат случайных чисел с шариком.

Многие модели к тому же выплачивали выигрыш — монетами или бесплатными партиями, которые оператор обменивал на деньги под прилавком. Сбытом занимались те же люди, что стояли за игровыми автоматами и подпольным тотализатором. Ла Гуардиа формулировал это прямо: машины забирают у школьников их пятицентовики и кормят рэкет. Юридически же весь спор сводился к одному вопросу — игра случая или игра умения. До появления флипперов честного ответа не было.

В 1947 году Gottlieb выпустила Humpty Dumpty с шестью флипперами, и физика игры изменилась: шар стал возвращаемым, а результат — зависящим от рук. Право за физикой не поспевало. Запреты остались и в Нью-Йорке, и в Чикаго, и в Лос-Анджелесе; автоматы тридцать лет стояли в подсобках, а производители переехали в категорию «оборудование для развлекательных парков».

Один шар в апреле 1976 года

Отменять запрет пришла отраслевая ассоциация операторов AMOA, и ей нужен был не адвокат, а доказательство. Экспертом позвали Роджера Шарпа — журналиста, писавшего о пинболе и собиравшегося издать о нём книгу. На слушании в городском совете Нью-Йорка ему подставили незнакомую машину: аргумент был бы слабым, если бы игрок демонстрировал заученную партию на своём аппарате.

Шарп играл, объяснял, показывал — совет оставался равнодушен. Тогда он сделал то, что сам потом сравнивал с «объявленным ударом» Бейба Рута: сказал вслух, в какую именно дорожку сейчас уйдёт шар, запустил его и попал. Спор о случайности закончился в одном броске. Совет проголосовал за отмену.

Судили не автомат, а вопрос: где кончается случай и начинается умение.

Этот вопрос никуда не делся. Он всплывает каждый раз, когда регулятор смотрит на лутбоксы, гача-механики и внутриигровые ставки: если исход зависит от генератора случайных чисел, а деньги настоящие, чем это отличается от машины 1941 года. Разница по-прежнему определяется не философией, а тем, может ли игрок влиять на результат — и умеет ли кто-нибудь это показать. В 1976 году такой человек нашёлся, и ему хватило одного шара.